Топорков А. Л. «“Перепекание” детей в ритуалах и сказках восточных славян» // Фольклор и этнографическая действительность. СПб.: Наука, 1992. С. 114–117.
Российская академия наук
СЛАВ1
р.
р.
Ссылка по ГОСТ: Топорков А. Л. «“Перепекание” детей в ритуалах и сказках восточных славян» // Фольклор и этнографическая действительность. СПб.: Наука, 1992. С. 114–117.
Работа начинается со знакомого сказочного эпизода: мальчик попадает к Бабе-яге или ведьме, которая хочет изжарить его в печи. Ребёнка кладут на хлебную лопату, но он делает вид, что не понимает, как на ней правильно лежать. Ведьма или её дочь показывает ему это сама, после чего мальчик отправляет её в печь вместо себя. Топорков обращает внимание, что этот сюжет очень близок к реально существовавшему восточнославянскому лечебному обряду «перепекания» ребёнка.
В наиболее распространённой форме обряда грудного ребёнка клали на хлебную лопату и несколько раз засовывали в тёплую печь. Чаще всего так лечили слабых и истощённых младенцев, детей с рахитом, атрофией, грыжей и другими болезнями. В народной терминологии такие состояния могли называться «сухотами» и другими местными названиями. При этом Топорков не идеализирует практику: он отмечает, что в некоторых описаниях такое лечение не помогало и могло причинять вред здоровью ребёнка.
Обряд нередко сопровождался специальными действиями и разговорами. Баба-знахарка могла сажать ребёнка на лопату, обмывать его водой, связанной с приготовлением хлеба, подносить к печи, а другая женщина задавала ей ритуальные вопросы. Смысл диалога сводился к тому, что в печи должны были «испечь» или уничтожить именно болезнь. В большинстве описаний именно избавление от болезни было самым очевидным объяснением обряда для его участников.
Однако Топорков считает, что у ритуала был и более глубокий символический смысл. Ребёнок уподоблялся хлебу, а печь — месту, где нечто недоделанное становится полноценным. В одном из этнографических описаний слабого ребёнка называли «не допёкшимся в утробе матерней» и поэтому его «перепекали», чтобы сделать крепким и здоровым. Иногда лицо ребёнка даже обмазывали тестом, оставляя открытыми только нос и рот.
Из этого Топорков выводит сразу несколько смыслов обряда. Во-первых, ребёнка символически «допекали», подобно хлебу. Во-вторых, печь могла представляться аналогом материнского чрева: ребёнка как бы возвращали туда, чтобы он родился заново уже здоровым. В-третьих, помещение в печь могло обозначать временную смерть, пребывание в ином мире и последующее возвращение к жизни. В некоторых вариантах обряда на ребёнке разрывали рубашку, как на покойнике, а затем её сжигали.
Автор показывает, что такие представления не были исключительно восточнославянскими. Сходные способы лечения детей известны у поляков, словаков, румын, венгров, литовцев и немцев. Уже средневековые церковные авторы осуждали женщин, которые помещали больных детей в печь ради исцеления. У некоторых народов ребёнка также сажали в печь именно на хлебной лопате. Топорков даже упоминает древний хеттский текст, в котором новорождённый связан с прохождением через огонь и, в одной из трактовок, с лопатой, хотя сам автор формулирует эту параллель осторожно.
Особое место в статье занимает связь обряда со сказкой. Топорков находит не только общее сходство действий, но и более конкретные совпадения. Например, в одном сказочном варианте мальчика называют словом, связанным с народным названием детской болезни; сходное слово употреблялось и в реальном обрядовом диалоге. По мнению автора, это показывает, что сказочный сюжет и бытовавший ритуал действительно соприкасались друг с другом.
При этом Топорков не утверждает, что сказка является простым и прямым описанием лечебного обряда. Он считает, что сказочный эпизод сам по себе, вероятно, имеет более древние ритуальные корни, а уже позднее на восточнославянской почве особенно тесно сблизился с практикой «перепекания». Поэтому сказка могла впитать детали реально существовавшего деревенского обряда.
Особенно интересно его психологическое объяснение. С точки зрения взрослого участника ритуала знахарка пыталась вылечить ребёнка. Но с точки зрения самого маленького ребёнка происходящее могло выглядеть совсем иначе: страшная старуха кладёт его на лопату и пытается засунуть в печь. Топорков пишет, что сказочный сюжет можно понять как своеобразное переворачивание обряда с позиции ребёнка: в сказке опасность становится буквальной, а ребёнок спасается, отправив в огонь уже саму ведьму.
В результате статья показывает, как один и тот же образ может существовать сразу в нескольких формах: как реальный лечебный обычай, как сложный символический ритуал и как страшный сказочный эпизод. Главная идея работы состоит в том, что сцена с ребёнком на хлебной лопате и печью в сказках могла быть понятнее и привычнее традиционной аудитории, чем современному читателю, потому что она напоминала действия, которые действительно совершались в народной лечебной практике.