Публикации
13.10.2026
🧩 Тайна «космонавта из Паленке»: можно ли в 80 выглядеть на 40
В глубине древней пирамиды в Паленке — одном из крупнейших городов древних майя на территории современной Мексики — археологи нашли каменный саркофаг, закрытый многотонной плитой с одним из самых знаменитых изображений майя. Человеку без специальной подготовки сцена навевает ассоциации с пилотируемым летательным аппаратом. Учёные объясняют композицию совершенно иначе — через религиозные представления майя, образы смерти, подземного мира и возрождения. Но настоящая загадка оказалась не на крышке, а под ней.

В саркофаге лежали останки мужчины, умершего почти полторы тысячи лет назад. Первые антропологи оценили его возраст примерно в 40–50 лет. Но надписи из той же гробницы рассказывали совсем другую историю: похороненный здесь правитель Кинич Ханааб Пакаль прожил около 80 лет. Разница почти вдвое. До сих пор это противоречие заставляет нас задумываться, что мы вообще знаем о здоровье и старости в далеком прошлом?

Что мы представляем, когда говорим «древний человек»?

Обычно здесь встречаются две версии.
Первая совсем простая:
«Ну конечно, древние редко доживали до старости. У них же не было современной великой медицины — антибиотиков, сложной хирургии, реанимации, современной фармакологии».
Это звучит почти самоочевидно.
Но из отсутствия современной медицины ещё не следует автоматически, что человек должен был умирать в сорок, быстро разрушаться или стареть именно с той скоростью, которую мы сегодня считаем привычной.
Есть и второй, как будто более "умный" ответ:
«Нет, вы просто неправильно понимаете, речь о средней продолжительности жизни. Люди вполне могли жить и до семидесяти-восьмидесяти. Просто средняя была около 30–40 лет из-за чудовищной младенческой смертности».
Это уже звучит убедительнее.
Но и тут возникает проблема: откуда мы вообще знаем, какой была младенческая смертность у майя VII века, греков времён Гесиода или египтян III тысячелетия до н. э.?
И вот тут полезно посмотреть, что сами древние люди писали о возрасте.
Гесиод, которого обычно датируют VII веком до н. э., советовал (перевод В.В. Вересаева):
Ὡραῖος δὲ γυναῖκα τεὸν ποτὶ οἶκον ἄγεσθαι,
μήτε τριηκόντων ἐτέων μάλα πόλλ’ ἀπολείπων,
μήτ’ ἐπιθεὶς μάλα πολλά· γάμος δέ τοι ὥριος οὗτος.

В дом свой супругу вводи, как в возраст придешь подходящий.
До тридцати не спеши, но и за тридцать долго не медли:
Лет тридцати ожениться — вот самое лучшее время.
Для общества, где человек якобы уже к тридцати приближался к старости, рекомендация выглядит по меньшей мере странно.
А знаменитый врач Ибн Сина — Авиценна — в XI веке делил человеческую жизнь так:
فنقول الأسنان أربعة في الجملة سن النمو ويسمى سن الحداثة وهو إلى قريب من ثلاثين سنة، ثم سن الوقوف وهو سن الشباب وهو إلى نحو من خمس وثلاثين سنة أو إلى نحو من الأربعين سنة، وسن الانحطاط مع بقاء من القوة وهو سن الكهول وهو إلى نحو من ستين سنة، وسن الانحطاط مع ظهور الضعف في القوة وهو سن الشيخوخة إلى آخر العمر...

Мы говорим: в целом возраст человека делится на четыре периода. Первый — это возраст роста, называемый возрастом юности, который длится примерно до тридцати лет. Затем идет возраст остановки [роста], называемый возрастом молодости, длящийся примерно от тридцати пяти до сорока лет. Далее следует возраст увядания с сохранением сил, называемый возрастом зрелости, который продолжается примерно до шестидесяти лет. И, наконец, возраст увядания с проявлением слабости сил, называемый возрастом старости — это самый конец жизни.
Тридцать — юность. До сорока — молодость. До шестидесяти — зрелость.
Звучит удивительно современно.
Конечно, древний текст — не таблица смертности. Но он заставляет задать неприятный вопрос: не слишком ли уверенно мы переносим на всю древность современные представления о продолжительности жизни?
И есть вопрос ещё неприятнее: не слишком ли линейно мы вообще представляем историю человеческого здоровья?
Нам привычно думать, что чем дальше в прошлое, тем человек жил хуже, болел больше и старел быстрее, а потом постепенно пришёл современный прогресс. Но история явно была сложнее: разные общества в разные эпохи могли достигать очень высокого уровня гигиены, питания, ухода и организации быта, а затем многое из этого утрачивалось или менялось.
Поэтому сама схема «древность = плохое здоровье, современность = хорошее здоровье» слишком груба, чтобы использовать её как исходную точку.

А что с младенческой смертностью?

Один из главных аргументов в пользу этой схемы — якобы чудовищная младенческая смертность в прошлом.
Но здесь возникает простой вопрос:
а откуда мы знаем, что в глубокой древности она действительно была именно такой?
Для Европы последних нескольких столетий у нас есть приходские книги, записи о рождениях и смертях, а позднее — достаточно подробная государственная статистика. Там высокая младенческая смертность действительно хорошо документирована.
Но для глубокой древности таких данных обычно нет.
Казалось бы, их должна заменить археология. Если дети умирали в огромных количествах, на древних кладбищах мы должны постоянно находить соответствующее количество младенческих останков.
А вот с этим как раз возникают проблемы.
Младенцы и совсем маленькие дети во многих археологических погребальных выборках представлены плохо или вообще отсутствуют. Причин может быть множество. Их могли хоронить отдельно от взрослых — например, внутри поселений или домов, а не на основном кладбище. В некоторых обществах маленькие дети вообще не включались в обычный погребальный обряд.
Есть и более простые причины. Кости младенцев маленькие, пористые и хуже минерализованы, поэтому могут хуже сохраняться; кроме того, их значительно легче пропустить при раскопках. McFadden, Muir и Oxenham специально разбирают проблему сохранности и обнаружения младенческих останков.
Иногда решающее значение имеют даже технические детали раскопок. В одном из приведённых авторами экспериментов при просеивании грунта через сетку с ячейкой 1 мм терялось всего 0,2% мелких останков, а при ячейке 6,4 мм — уже 63,2%.
Поэтому отсутствие большого количества детских скелетов вовсе не означает, что младенцы редко умирали.
Но — и это принципиально — оно также означает, что археология сама по себе не подтверждает ту огромную младенческую смертность, которую мы часто автоматически приписываем глубокой древности.
А если младенческих останков всё-таки найдено много, проблема не исчезает.
Исследователи МакФадден, Муир и Оксенхэм показали ещё одну важную вещь: доля младенцев в погребальной выборке сильнее связана с рождаемостью, чем непосредственно с уровнем младенческой смертности. То есть большое количество умерших младенцев может означать не только высокий риск смерти ребёнка, но и просто очень большое количество рождений.
Получается довольно неудобная ситуация.
Если младенческих останков мало, мы не знаем, отражает ли это реальную смертность или особенности погребения, сохранности и раскопок.
Если их много, само их количество всё равно нельзя напрямую перевести в уровень младенческой смертности.
Поэтому для глубокой древности фраза:
«средняя продолжительность жизни была 30–40 лет потому, что огромное количество детей умирало в младенчестве»
археологическими данными не подтверждается.
Это не значит, что младенческая смертность была низкой. Это значит, что по археологическим материалам мы обычно не можем надёжно показать, насколько высокой она была и тем более вывести из неё конкретную среднюю продолжительность жизни.
И здесь возникает следующий вопрос:
если даже младенческую смертность древней популяции так трудно восстановить по её кладбищам, насколько надёжно мы вообще определяем возраст умерших взрослых?
Оказалось — тоже намного хуже, чем долго считалось.

«Прощай, палеодемография»

«Ранняя смертность взрослых, повышенная смертность женщин, отсутствие стариков в доисторических и средневековых популяциях... все эти избитые представления родились из неправильной интерпретации данных... Поскольку они ничем не подтверждены, от них следует отказаться».
Звучит почти как заявление человека, решившего поспорить со всей современной наукой.
Но это не блог, не альтернативная история и не критика антропологии со стороны.
Так в 1982 году писали сами палеодемографы Жан-Пьер Боке-Аппель и Клод Массе в статье с красноречивым названием Farewell to Paleodemography — «Прощай, палеодемография».
Они проверили сами методы, при помощи которых возраст скелетов превращался в представления о продолжительности жизни древних людей.
Результат оказался настолько неприятным, что авторы прямо спросили: действительно ли древние популяции были такими необычными, как показывали кладбища, или эту картину создавали систематические ошибки метода?
И ответили:
The second hypothesis proved to be the right one.

«Верной оказалась вторая гипотеза».
Проблема была в методах.
Одну из главных ошибок они описали ещё жёстче: старые методы могли фактически накладывать на структуру смертности древнего кладбища структуру совершенно чужой ему популяции.
Причина проста.
Чтобы определить возраст древнего скелета, его сравнивали со скелетами людей известного возраста. Но средний возраст, соответствующий тому или иному состоянию кости, зависит не только от биологического старения. Он зависит ещё и от того, какие возраста вообще представлены в самой эталонной коллекции.
Если в эталоне почти нет восьмидесятилетних, древнему восьмидесятилетнему человеку трудно оказаться восьмидесятилетним и в результате расчёта.
Вместо древнего населения метод начинает частично воспроизводить население, на котором был создан.
Но Боке-Аппель и Массе пошли дальше.
Они спросили: насколько вообще хорошо изменения скелета связаны с настоящим календарным возрастом?
И ответ получился ещё неприятнее.
По их расчётам, чтобы достаточно надёжно восстанавливать возрастную структуру кладбища, корреляция биологического признака с настоящим возрастом должна быть примерно 0,9 или выше.
При корреляции 0,8 ошибка индивидуальной оценки в их таблице составляла около ±25 лет при доверительном интервале 95%.
Даже при корреляции 0,9 — около ±18 лет.
А затем они посмотрели на реально используемые признаки.
Ни один из опубликованных тогда методов не достиг требуемого уровня.
Авторы сформулировали вывод предельно резко:
“This is a fallacy. Table 1 plainly shows that we find nothing at all.”

«Это заблуждение... ясно показывает, что мы вообще ничего не получаем».
Речь шла о распространённой защите старых методов: пусть возраст отдельного скелета определяется грубо, зато для целого кладбища получится хотя бы приблизительная демографическая картина.
Боке-Аппель и Массе отвечали: нет.
Ошибка отдельного определения не превращается сама собой в надёжную демографию.
Пытаясь обойти проблему возраста взрослых, палеодемографы пробовали использовать исторически известные популяции и другие демографические показатели. Но авторы обнаружили почти ту же ловушку: вместо древней демографии исследователь рисковал снова получить структуру тех исторических обществ, которые взял за образец.
Ещё жёстче звучал их итог:
There is no way out.
The scholars who persist in this course will only obtain artefacts.

«Выхода нет».
«Исследователи, продолжающие идти этим путём, будут получать лишь артефакты».
Здесь artefacts — не археологические находки, а искусственные результаты, порождённые самим методом.
При этом Боке-Аппель и Массе вовсе не предлагали перестать изучать древние скелеты. Напротив, они подчёркивали, что из костей необходимо извлекать всю доступную информацию. Опасным они считали другое — заставлять возрастные признаки говорить больше, чем они действительно способны сказать.
Именно поэтому история Пакаля особенно интересна.
Здесь возраст умершего можно было сопоставить с независимым источником — надписями.
Сначала кости сказали:
40–50 лет.
Надпись сказала:
около 80.
Теперь оставалось понять, чему именно научилась палеодемография после собственного «прощания».

Возвращаемся в Паленке

После открытия гробницы останки исследовали мексиканские антропологи Эусебио Давалос Уртадо и Артуро Романо Пачеко.
Их заключение:
взрослый мужчина примерно 40–50 лет.
Это был предварительный осмотр прямо в гробнице.
Скелет находился в тяжёлом состоянии. Череп был расколот. Плечевые и бедренные кости растрескались. Таз находился, по словам исследователей, в состоянии «максимальной степени распада». Длительная сырость настолько разрушила останки, что кости пришлось пропитывать разбавленным цементом.
Но одна часть тела сохранилась совсем иначе.

Зубы

Исследователи пишут:
Las piezas dentarias, bien desarrolladas y escasamente desgastadas en su superficie masticatoria, se encuentran in situ.
То есть зубы были хорошо развиты, слабо стёрты на жевательной поверхности и находились на своих местах.
При жизни были утрачены только два нижних вторых моляра — правый и левый.
То есть фактическая картина была такой:
из зубного ряда отсутствовали только два зуба; остальные сохранялись на месте и были слабо стёрты.
Для человека, которому надпись даёт около 80 лет, это чрезвычайно интересно.
Практически любой современный человек знает, сколько проблем с зубами накапливается уже к среднему возрасту и насколько непросто сохранить почти весь зубной ряд.
Состояние зубов Пакаля показывает необычно хорошую сохранность по крайней мере одной важной системы организма и заставляет осторожнее относиться к современным представлениям о том, как должен выглядеть восьмидесятилетний человек.
И зубы оказались не единственным таким сигналом.

Ребро под микроскопом: 52 года

Спустя десятилетия Сэм Стаут и Мэри Стритер исследовали микроскопическую структуру ребра Пакаля.
Костная ткань постоянно перестраивается. В ней формируются остеоны — микроскопические структурные единицы. Их количество, размер и другие характеристики меняются с возрастом.
Исследователи измерили несколько таких показателей и подставили их в опубликованную формулу.
Получилось:
52 года.
Это уже совсем другой тип данных.
Не общее впечатление от скелета.
Не визуальная оценка.
А микроскопические измерения и математическая формула.
И результат снова оказался примерно там же: около пятидесяти лет.
Правда, сами Стаут и Стритер сразу предупреждали: примерно после 60 лет такой метод начинает плохо различать старшие возраста. Поэтому цифра 52 не доказывает, что Пакалю было именно 52.
Но сам расчёт дал именно 52, а не 80.
И это был не единственный показатель ребра.

Ещё одно измерение: 34%

Исследователи измерили также, какую долю поперечного сечения ребра занимает плотная кортикальная кость.
Если представить ребро как трубку, то это просто отношение площади плотной стенки ко всей площади сечения.
У Пакаля получилось:
0,34, то есть около 34%.
Само число мало что говорит.
Но сравнение делает его очень выразительным.
В современной афроамериканской сравнительной группе средний возраст составлял 50,4 года. У Пакаля доля кортикальной ткани была 0,34 — ровно столько же, сколько среднее значение этой группы.
В европейско-американской группе средний возраст составлял 37,8 года, а средний показатель был даже немного ниже — 0,32.
То есть по толщине плотной костной стенки ребро Пакаля оказалось на уровне современных сравнительных групп, которые в среднем были намного моложе восьмидесяти.
Это не второй «расчёт возраста 50 лет».
Но это ещё один количественный показатель, который снова не выглядит как очевидный признак глубокой старости.

А что тогда показалось признаком очень большого возраста?

Пакаля сравнили ещё и с рёбрами из самого Паленке.
Там среднее значение было:
0,57 против 0,34 у Пакаля.
На первый взгляд звучит убедительно.
Но затем выясняется важная деталь.
В более позднем обзоре Сэм Стаут и его коллеги уточнили размер этой сравнительной выборки:
a small sample (N = 7) of ribs from the site of Palenque.

«небольшая выборка из семи рёбер с памятника Паленке.»
Семь рёбер.
Причём формулировка означает именно семь рёбер, а не обязательно семь разных людей.
В исходной публикации практически не раскрыты возраст, пол и конкретное происхождение этих образцов.
Поэтому говорить, что «нормой населения Паленке было 0,57», нельзя.
Мы знаем только:
семь сравнительных рёбер дали такое среднее значение.
Работа Стаута и Стритер важна именно потому, что она не даёт красивого «подтверждения 80 лет».
Формальный расчёт дал 52, а сами авторы признавали, что метод плохо различает высокие возраста. Поэтому максимально надёжный вывод из этой линии исследования гораздо скромнее:
Пакаль, возможно, был старше 50 лет, но точный возраст по ребру определить нельзя.
И вот уже после этого появляется работа, которая дала цифру, почти идеально совпавшую с надписью.

Откуда взялись «80 лет по костям»

Джейн Бьюикстра, Джордж Милнер и Йеспер Болдсен использовали другой подход.
Особое внимание они уделили лобковому симфизу тазовой кости.
С возрастом его поверхность меняется: становится неровнее, появляется пористость, углубления, эрозия, разрушение краёв.
Милнер рассматривал сохранившиеся участки и относил каждый признак к определённой стадии.
Например:
  • поверхность — стадия 5–6;
  • вентральный край — стадия 7;
  • дорсальный край — 4–5 или 5.
Затем эти оценки обрабатывались при помощи метода анализа переходов (Transition Analysis).
На первый взгляд это выглядит значительно надёжнее старого «около 40–50».
Но именно здесь начинается главный методологический парадокс всей истории.

Старые проблемы внутри новой математики

Метод анализа переходов создавался уже после кризиса палеодемографии и должен был уменьшить одну из её главных проблем — зависимость результата от возрастной структуры эталонной выборки.
Но если убрать математическую надстройку, в основании остаются те же самые вещи, за которые старые методы и подверглись критике.
Во-первых:
эксперт визуально решает, к какой стадии отнести состояние кости.
Авторы метода сами пишут:
There is no substitute for experience when classifying anatomical features.

«Ничто не заменит опыта при классификации анатомических признаков».
Во-вторых:
эти визуально определённые стадии всё равно необходимо связать с календарным возрастом по внешней референсной коллекции.
То есть две старые проблемы никуда не исчезли:
визуальная экспертная оценка + сравнение с чужой популяцией.
Они оказались помещены внутрь гораздо более сложного вероятностного аппарата.
И это особенно интересно именно после Боке-Аппеля и Массе.
Они предупреждали, что палеодемография способна незаметно наложить на древнего человека свойства совершенно чужой ему референсной популяции.
Спустя два десятилетия возраст Пакаля снова начинают выводить через людей совершенно другой эпохи, культуры и образа жизни.
Только теперь между костью и итоговой цифрой стоит сложная математика.

Таз Пакаля был почти разрушен

Ещё при первом осмотре таз описали словами:
su estado de fragmentación es máxima

«степень его распада максимальная».
А поздние стадии метода Милнера–Болдсена сами описываются словами вроде:
  • pitting — ямчатость;
  • erosion — эрозия;
  • breakdown — разрушение.
Но кость Пакаля пролежала более тысячи лет в условиях постоянной сильной влажности и уже при обнаружении распадалась.
Получается, специалист должен решить:
это разрушение появилось при жизни вследствие старения?
или
это результат того, что кость больше тысячи лет лежала в гробнице?
И сами авторы метода признают, что посмертные повреждения иногда затрудняют или даже делают невозможным точное определение стадии.
То есть сложная статистика начинается только после очень важного визуального решения эксперта.

С кем сравнивали Пакаля?

Чтобы связать эти стадии с возрастом, Болдсен и его коллеги использовали коллекцию Терри.
Это коллекция скелетов людей, умерших в Сент-Луисе главным образом в первой половине XX века.
В референсную выборку вошли:
  • 52 женщины-афромамериканки;
  • 52 мужчины-афроамериканца;
  • 40 европеоидных женщин;
  • 42 европеоидных мужчины.
Всего 186 человек.
Причём сами авторы метода подчёркивают: возрастная структура этой выборки не похожа ни на одну естественную популяцию.
И сама коллекция Терри была далеко не нейтральной выборкой «обычных современных людей». Значительную её часть составляли малоимущие и невостребованные умершие жители Сент-Луиса XIX–XX веков.
То есть возрастные изменения костей правителя майя VII века калибровались по мужчинам и женщинам разных рас из американского города совершенно другой эпохи и социальной среды.
И тут возникает очевидный вопрос:
что, если правители майя старели иначе, чем неимущие жители Сент-Луиса XIX–XX веков?
Сами создатели метода, кстати, прекрасно видели эту проблему.
Они прямо писали, что различия между группами показывают необходимость подобрать:
“an appropriate reference sample”
— «подходящую референсную выборку».
И предлагали проверять метод на выборках известного возраста, максимально непохожих на коллекцию Терри, чтобы вообще понять, насколько он применим за её пределами.

Но одной коллекции Терри оказалось недостаточно

Даже после оценки костей и сравнения с коллекцией Терри остаётся ещё один вопрос:
насколько вообще вероятно, что человек умер именно в 70, 80, 90 или 100 лет?
Для майя Паленке VII века такой статистики нет.
Авторы это прямо признают.
Поэтому в расчёт дополнительно вводится возрастная структура смертности сельского населения Дании XVII века.
Не потому, что исследователи обнаружили какое-то особое сходство между датскими крестьянами и майя.
А потому, что подходящих данных по Паленке у них не было.
Получается почти сюрреалистическая конструкция:
поверхность таза правителя майя VII века оценивает современный эксперт; возрастные изменения связываются с годами по неимущим жителям Сент-Луиса XIX–XX веков; а вероятность того, в каком возрасте такой человек мог умереть, уточняется по датским сельчанам XVII века.
И здесь уже трудно не вспомнить предупреждение Боке-Аппеля и Массе о том, как характеристики чужой популяции могут незаметно превратиться в характеристики древней.
Метод Болдсена был призван уменьшить эту проблему.
Но базовая логика осталась:
визуальная экспертная оценка + чужая референсная популяция + внешняя демографическая модель.
То есть старая проблема не исчезла.
Её поместили внутрь более сложного вероятностного аппарата.
Математика сама по себе не делает релевантной нерелевантную выборку и не превращает экспертную классификацию сильно повреждённой кости в прямое измерение календарного возраста.
Если правители майя старели иначе, чем неимущие жители Сент-Луиса XIX–XX веков, и умирали по иному возрастному распределению, чем датские сельчане XVII века, итоговая цифра может выглядеть математически очень убедительно — но это ещё не делает её биологически объективной.
В итоге точное значение около восьмидесяти лет появляется не потому, что сама кость каким-то образом «показала 80», а после всей этой цепочки предпосылок.

И вот теперь история Пакаля становится по-настоящему интригующей

Надписи из его гробницы дают ему около:
80 лет.
А останки рассказывают гораздо более странную историю.
Зубы:
утрачены только два; остальные находятся на месте и слабо стёрты.
Микроскопическая структура ребра:
52 года по формуле.
Доля плотной кортикальной ткани:
34% — ровно столько же, сколько в современной сравнительной группе со средним возрастом 50,4 года.
А точное «около 80 лет» появляется уже в другой линии исследования:
  • визуальная оценка сильно повреждённого таза
  • коллекция Терри (останки малоимущих из Сент-Луиса начала XX века)
  • смертность датских сельчан XVII века.
Поэтому сказать просто:
«первые антропологи ошиблись, а более совершенные методы подтвердили надпись»
— значит потерять почти всё самое интересное в этой истории.
Получается нечто куда более необычное.
Если надпись верна, перед нами восьмидесятилетний человек, который по нескольким важным биологическим признакам выглядел заметно моложе по современным меркам.
Состояние зубов показывает необычно хорошую сохранность по крайней мере одной важной системы организма.
Исследование ребра даёт ещё два сигнала примерно в ту же сторону.
А метод, который дал красивое совпадение с возрастом из надписи, оказывается гораздо сильнее зависим от современных и исторических сравнительных популяций, чем создаёт впечатление сама итоговая цифра.
И тогда главный вопрос уже не в том, «неправильный» ли перед нами скелет.
Вопрос гораздо интереснее:
а насколько вообще хорошо мы понимаем здоровье, старение и продолжительность жизни древних майя — и древних людей вообще?
Пакаль не нарушает правил.
Он просто не должен соответствовать нашим правилам ни в коей мере.
Именно поэтому главный принцип всей этой истории можно сформулировать так:
не объяснять древние данные через современные ожидания, пока эти ожидания не проверены на самой древней популяции.
Потому что иначе мы рискуем снова сделать то, за что палеодемографию уже однажды пришлось почти похоронить: принять свойства современной модели за свойства древнего человека.

Литература:
  1. Ἡσίοδος. Θεογονία; Ἀσπὶς Ἡρακλέους; Ἔργα καὶ Ἡμέραι. In: Τάδε ἔνεστιν ἐν τῇδε τῇ βίβλῳ… Venetiis: Aldus Manutius, 1495;
  2. ابن سينا، أبو علي الحسين بن عبد الله. كتاب القانون في الطب مع بعض تأليفه وهو علم المنطق وعلم الطبيعي وعلم الكلام. Romae: In Typographia Medicea, M.D.XCIII [1593]. [ويليه: كتاب النجاة مختصر الشفاء];
  3. McFadden, Clare, Brianna Muir, and Marc F. Oxenham. “Determinants of Infant Mortality and Representation in Bioarchaeological Samples: A Review.” American Journal of Biological Anthropology 177, no. 2 (2022): 196–206. DOI: 10.1002/ajpa.24406;
  4. Bocquet-Appel, Jean-Pierre, and Claude Masset. “Farewell to Paleodemography.” Journal of Human Evolution 11 (1982): 321–333;
  5. Ruz Lhuillier, Alberto. El Templo de las Inscripciones, Palenque. México: Secretaría de Educación Pública, Instituto Nacional de Antropología e Historia, Colección Científica, Arqueología, no. 7, 1973;
  6. Lounsbury, Floyd G. “The Inscription of the Sarcophagus Lid at Palenque.” In Primera Mesa Redonda de Palenque, Part II, ed. Merle Greene Robertson, 5–19. Pebble Beach, California: Robert Louis Stevenson School, 1974;
  7. Tiesler, Vera, y Andrea Cucina, eds. Janaab’ Pakal de Palenque: vida y muerte de un gobernante maya. México: Universidad Nacional Autónoma de México / Universidad Autónoma de Yucatán, 2004;
  8. Hoppa, Robert D., and James W. Vaupel, eds. Paleodemography: Age Distributions from Skeletal Samples. Cambridge Studies in Biological and Evolutionary Anthropology, no. 31. Cambridge: Cambridge University Press, 2002;
  9. Gocha, Timothy P.; Robling, Alexander G.; Stout, Sam D. “Histomorphometry of Human Cortical Bone Applications to Age Estimation.” In Biological Anthropology of the Human Skeleton, 3rd ed., edited by M. Anne Katzenberg and Anne L. Grauer. Hoboken, NJ John Wiley & Sons, 2019, pp. 145–187